Дом Мурузи ул. Пестеля, 27.
Будущий писатель провел детство и юность (до самого ухода на фронт в 1941 году) по адресу: ул. Пестеля, д. 27. Это знаменитый дом Мурузи, построенный в 1870-х годах (архитектор А. К. Серебряков). На рубеже веков здесь жили Д. Мережковский и З. Гиппиус, в 1920 году по инициативе Н. Гумилева был создан Дом поэтов, в 1955–1972 годах в этом доме жил поэт И. Бродский. Предшественник дома Мурузи – деревянный особняк Резанова – упоминается в романе Достоевского «Идиот». Писатель «поселил» в нем семью генерала Епанчина.
События, описывающиеся в повести Куприна «Гранатовый браслет», происходили в саду возле деревянного особняка Резанова. А сам Николай Резанов – прообраз главного героя рок-оперы «Юнона и Авось».
В конце XIX столетия в дворовом флигеле дома Мурузи жил писатель Лесков. В небольшой трехкомнатной квартире он написал своего знаменитого «Левшу».
В этом доме (доходном, как они тогда назывались) было 57 квартир, отделанных в восточном стиле, а также прачечная и водопровод. Парадные лестницы впечатляли огромными зеркалами, мраморными скульптурами, коврами, мебелью из экзотических пород деревьев. Особой роскошью выделялись апартаменты с удобствами, в число которых входила и княжеская квартира. В них, ко всему прочему, была ванная комната и водяное отопление. Из отделки в квартире выделялись лепнина, камины, расписные потолки, позолота.
Семья Мурузи жила на 2 этаже в 26-комнатной квартире. В господскую парадную вела белая мраморная лестница. Сам зал был стилизован под дворик мавританского дворца: его свод поддерживали 24 тонкие ажурные колонны, а посередине бил фонтан. В восточном стиле оформили другие комнаты и общественную курильню. После революции 1917 года в бывшей княжеской квартире некоторое время находилась организация партии социалистов-революционеров, а потом в ней поселились беспризорники.
Даниил Александрович Герман родился в селе Волынь Курской губернии (об этом он пишет в автобиографиях, в воспоминаниях) 1 января 1918 года. В более поздних воспоминаниях дата рождения 1 января 1919 года. В свидетельстве о рождении, которое хранится в личном деле студента Германа в Политехе (на нем стоит надпись «восстановлено» и дата выдачи июль 1935 года) тоже указано селение Волынь Курской области и дата 1918 год. А в хранящейся в том же деле копии с трудового списка отца (Александра Даниловича) место работы с марта 1918 и до 1920 года – Ямбургский райлес. До 1922 года Ямбургом назывался нынешний город Кингисепп Ленинградской области. С 1922 года отец Даниила работал в Ленинграде. Где Александр Данилович работал до марта 1918 – непонятно. В мемуарах под названием «Причуды моей памяти» Гранин пишет о своем рождении так:
«Заявил Д. о себе, как я уже говорил, на новогоднем балу. Посреди праздника начались схватки, наш герой, заслышав музыку, звон рюмок, постучался в этот мир. Действия его свидетельствуют не о себялюбии, а скорее о любопытстве. В дальнейшем дата его рождения вызывала споры, проскочил ли он до боя часов или после; обстоятельство немаловажное при призыве в армию и прочих его делах, оно позволяло ему становиться то старше, то моложе. Рождение в новогоднюю ночь сказалось на его характере с постоянным желанием начать жизнь по-новому, без вредных привычек.
Несмотря на срыв мероприятия, мать была рада его появлению. Отец тоже был счастлив безмерно. Ребенок был зачат в разгар их любви, в самый ее романтический период. Александр пребывал в состоянии сказочного принца, который извлек Золушку из бедственного захолустья, выиграл, можно сказать, в рулетку, привез в столицу». (Д. Гранин. Причуды моей памяти. М., 2011. С. 13). Однако, как дальше вспоминает писатель, в Петрограде в то время «наступила голодуха», поэтому «семья переместилась в деревню, поближе к лесу, лесозаготовкам». То есть, вероятно, в Ямбург, в марте 1918 года.
«Спустя три года после рождения мы застаем нашего героя в деревне Кошкино. Отец его занимался там лесозаготовками для Петрограда, который в те времена отапливался исключительно дровами». (Причуды моей памяти. С. 15) Деревня Кошкино в Большелуцком сельском поселении Кингисеппского района Ленинградской области существует до сих пор.
В 1922 году (17 марта) Александр Герман вернулся в Петроград. «Много позже мать как-то упомянула переулок рядом с французской церковью, где они поселились. Д. пошел туда, уверенный, что сам найдет их жилье. Долго он вглядывался в эти каменные многоэтажные дома. Ничего не возникало, начисто». (Причуды моей памяти. С. 34) Возможно, имеется в виду Ковенский переулок, в котором находится римско-католический приход Лурдской Божией Матери, выстроенный французской общиной в начале ХХ века. Это недалеко от дома Мурузи, в котором позже жил Гранин. Когда точно он поселился в доме Мурузи – неизвестно. О новой квартире он вспоминал, что «в то время эти барские квартиры в доходных домах государство реквизировало и раздавало разным организациям. Шесть комнат, из них одно зало. Комнаты большие, большая кухня с плитой, кладовка. Главные парадные комнаты окнами – на улицу, другие – во двор.
Прелестью был простор. По квартире можно было бегать, нестись во всю мочь по коридору. Вскоре приехала из Киева дочь отца, сводная сестра Д. Она поступила в медицинский институт, жила в общежитии, приходила в гости. С Д. они играли в зале в кегли. Катали по паркету шары, такой это был большой зал». (Причуды моей памяти. С. 40)
«Почти все жили в больших квартирах, где было два хода – парадный и черный. По черному таскали дрова, приходили дворники, прачки. Да, были прачки. Во дворах вешали белье, выбивали ковры, работали обойщики, кололи дрова. Позже квартиры стали делиться, почти все разделились надвое, поставили перегородку – получились две квартиры, одна имела черный ход, другая – парадный». (Гранин Д.А. Пантелеймоновская улица // В Питере – жить. М., 2017. С. 289)
«Ходило артистов много, даже после войны приходили с баянами, с аккордеонами, пели «Девушка в серой шинели», «Синий платочек», всякие окопные романсы. А из довоенных помню одного низенького скрипача, с ним приходил слепой певец с сильным красивым голосом. Он пел «Очаровательные глазки», «Живет моя отрада», «Полюбил всей душой я девицу». Мать моя любила эти романсы, знала их множество. Однажды, будучи во дворе, она стала подпевать этому певцу, увлеклась, запела в полный голос. Получился у них дуэт, такой дружный, что раздались аплодисменты. Из окон все повысовывались. Скрипач уговаривал мать сходить с ними в соседний двор. И мать вдруг согласилась. Может, ей попеть хотелось в полный голос да еще под аккомпанемент? А дома, в коммунальной нашей квартире, не распоешься. И она, к ужасу моему и восхищению, пошла с этими бродячими музыкантами. Конечно, я увязался за ними. Пошли в соседний двор, с которым мы враждовали. Было такое мальчишеское понятие «двор». Во дворе водились разные компании, но все они объединялись против чужого двора. Чужой двор был плохой, свой был хорош. Впервые я попал в чужой двор. Мать и слепой пели, им кидали из окон мелочь, завернутую в бумагу. Медяки и серебро. Накидали больше, чем у нас. Мать напелась вволю и была счастлива». (Гранин Д.А. Керогаз и все другие. Ленинградский каталог. М., 2003. С. 30 – 32).
«Кроме квартиры, Д. обитал во дворе. Двор был с вонючей помойкой, с крысами, с развешанным бельем, местными пьяницами, чудиками, сплетнями. Двор был грязен, на него выходили черные ходы всех парадных подъездов. Двор жил с утра до вечера своей трудовой жизнью. Здесь кололи дрова, пилили, в прачечной стирали, кипятили, приезжали телеги разгружать помойку. Шла и нетрудовая жизнь – под вечер сидели на лавочках женщины, болтали». (Д. Гранин. Причуды моей памяти. М., 2011. С. 40).
«Дом обследовали, облазили сверху донизу. Подвалы – где в клетушках хранилось немыслимое барахло, дровишки, старая мебель, там бегали крысы, пахло гнилью. Страшнее было на чердаках. Там что-то копошилось, шепталось, там находили матрацы, на которых кто-то спал, мерцали в жидкой тьме зеленые кошачьи глаза. Висели веревки. Кипы старых дореволюционных журналов. Вот тут и начиналось пуганье, кто кого перепугает, самое место для засад, чтобы выкрикнуть диким криком, а еще лучше хлопушкой из газет или трахнуть надутым бумажным кульком. Теплые кирпичные трубы сочились дымком. Закопченные балки – обнаженный скелет дома. Почти без перегородок открывалось огромное пространство над всеми квартирами, можно было вылезти на железную крышу. Кто-то на чердаке скрывался, это факт, валялись окурки, консервные банки: «Сейчас как режиком заножу, будешь дрыгами ногать и мотою головать!». (Д. Гранин. Причуды моей памяти. М., 2011. С. 40 – 41).
«Пропали отцовские фотографии, семейный альбом, пропал сундук с отцовскими материалами лесных обмеров, экспедиций, все сожгла соседка в блокаду. Сундук оставила, сожгла и старинные книги, и мои школьные тетради, которые отец собирал, мои рисунки, стихи, все то, что хранил для меня и внуков. Как будто пропало мое детство». (Причуды моей памяти. С. 248)
Пролистать наверх